Новости О школе Публикации Учебные работы Повышение квалификации
Карта сайта
Главная / О школе / Творческие встречи и мастер-классы / Ирина Тарханова. C 13 ноября 2006
О школе
Как нас найти
Педагоги
Конкурсы и награды
Карьера
Творческие встречи и мастер-классы
Александр Бродский. 20 февраля 2010
Юрий Ветров. 19 декабря 2009
Вадим Абдрашитов. 13 февраля 2010
Анна Наумова. 28 ноября 2009
Стас Жицкий и Сергей Кужавский. 13 ноября 2009
Эрик и Ирэн Белоусовы. 7 ноября 2009
Анатолий Найман. 17 октября 2009
Николай Эстис. 12 сентября 2009
Кари Пииппо. 4 сентября 2009
Ольга Пуртова. 2 и 9 мая 2009
Крейг Костелло. 18 апреля 2009
Георгий Барнавели. 14 февраля 2009
Евгений Корнеев. 20 декабря 2008
Юрий Гордон. 17 декабря 2008
Николай Попов. 6 декабря 2008
Михаил Губергриц. 15 ноября 2008
Александр Лаврентьев. 20 октября 2008
Максим Жуков. 18 октября 2008
Сергей Бархин. 31 мая 2008
Юрий Норштейн. 17 мая 2008
Эрнст Фридрих. 29 марта 2008
Юрий Рост. 23 февраля 2008
Андрей Амлинский. 14 февраля 2008
Эрик Белоусов. 22 декабря 2007
Кшиштоф Дыдо. 8 декабря 2007
Николай Эстис. 8 сентября 2007
Антон Фёдоров. 2 июня 2007
Эдвин Шмидхайни. 31 марта 2007
Михаил Аникст. 24 марта 2007
Максим Покалёв. 12 марта 2007
Артемий Лебедев. 3 марта 2007
Сергей Жегло. 27 декабря 2006
Лев Рубинштейн. 16 декабря 2006
Юрий Норштейн. 20 ноября 2006
Юрий Ветров. C 16 ноября 2006
Ирина Тарханова. C 13 ноября 2006
Тимофей Кордонский, Ольга Михайлова. С 30 октября 2006
Вадим Рабинович. 21 октября 2006
Владимир Краснов. 24 марта 2005
Кларитта Кратохвилл. 19 марта 2005
Людмила Шурыгина. 19 февраля 2005
Юрий Аввакумов. 20 декабря 2004
Леонид Тишков. 10 ноября 2004
Владимир Кричевский. 4 ноября 2004
Фил Рисбек. 10 сентября 2004
Вернер Екер. 4 сентября 2004
Ярослав Ковальчук. 22 апреля 2004
Ан Санг-Су. 21 марта 2004
Ан Санг-Су. 2 марта 2004
Фотогалерея
Условия приема

Ирина Тарханова. C 13 ноября 2006



Плакат Марии Пермяковой:



Плакат Ксении Проценко:



Плакат Марии Косаревой:



Дизайн-пространство Тархановой-Якубсон

Сергей Серов

Пластическая основа произведений графического дизайна – взаимодействие черного и белого, формы и контрформы, фигуры и фона. Одну из этих составляющих видят все, потому что идея передается обычно с помощью черного, «фигуры». Увидеть её, считать содержание сообщения может каждый. Другую составляющую – белый фон  – как правило, видят только графики. Точно поставить «фигуру» на белый лист, превратить знак, букву, строчку в произведение графического дизайна может только профессионал. И эта точность видения невидимого, работа с «воздухом» – самая сокровенная часть профессии.

Для широкой публики графический дизайн – разновидность графики, изобразительное искусство. Для профессионалов – это искусство не изобразительное, а выразительное, архитектоническое. Архитектура белого пространства.

Жанровый состав графического дизайна предельно широк: шрифты и знаки, фирменные стили и упаковка, наружная и городская реклама… В последнее время к ним добавились телевизионная и компьютерная графика, мультимедиа и вэб-дизайн… Но парадигматической сердцевиной профессии по-прежнему остается типографика – королева графического дизайна. А типографика работает по существу с одной единственной краской – белой. В конце концов дизайнер может получить готовыми и знак, и шрифт, и орнамент, и нарисованную другим художником иллюстрацию, и снятую фотографом фотографию… Но все равно останется потребность в специалисте, способном выразительно разместить это в пустом пространстве белого листа.

Типология видов и форм типографического пространства безгранична: оно внутри и между буквами, между строками и иллюстрациями, внутри и вокруг полосы набора... Как сказал классик книжного дизайна ХХ века Ян Чихольд, типографическое искусство «заключено большей частью в выборе промежутков».

Говорят, в языках северных народов нет слова «снег». Зато есть несколько десятков специальных слов для обозначения «снега тающего», «искрящегося на солнце» или «подходящего для скольжения нарт». Так всегда бывает с самыми важными понятиями. Вот и в графическом дизайне существует множество терминов для обозначения пустоты: «интерлиньяж», «просвет», «пробел», «трекинг», «кернинг», «апрош», «шпация», «шпон», «коридор», «дырка», «абзац», «отступ», «втяжка», «спуск», «отбивка», «слепая строка», «поля», «модульная сетка», «ось»... Это всё о нём – о тайном пространстве профессионалов.

Много ли среди работающих сегодня в графическом дизайне тех, кто чувствует это пространство? Тех, кто понимает и любит типографику? Тех, кто способен возвести «искусство промежутков» до уровня современной визуальной культуры?

Увы, узок их круг. И страшно далеки они… Дикий рынок обрушил критерии профессионализма. И уровень мастерства держится сегодня только благодаря самоотверженным усилиям энтузиастов.

Ирина Тарханова-Якубсон – одна из тех, кто несмотря ни на что продолжает отстаивать честь и достоинство графического дизайна как высокого искусства.

Впервые я услышал это имя в конце 80-х, когда мы в журнале «Реклама. Теория, практика» организовывали всесоюзный конкурс шрифта. Её проект «Ракурс» получил там премию. Это была её первая работа в шрифте. С тех пор внимательно слежу за её работами.

Она успешно занимается книгой, журнальным дизайном, всем, чем занимается современный дизайнер-график. Особое её пристрастие – концептуальные авторские календари, построенные целиком на основе типографической образности. Она привнесла в работу с полиграфическим пространством книги, журнала, календаря такое точное чувство ритма, пропорций, что её имя стало одним из самых заметных в отечественном графическом дизайне.

И вот мы сидим в уютной редакции художественного журнала «Пинакотека» на Патриарших прудах, беседуем о её творческом пути. Что меня интересуют больше всего, так это истоки её столь редкого сегодня дарования и того энтузиазма, на котором держится активная художественная деятельность. Её учителя, друзья, культурная среда…

В 1982 году я окончила МАархИ. С самого начала хотела заниматься книгой. Но мне казалось, что Архитектурный институт даст более широкое художественное образование. На самом деле я не ошиблась, хотя окончательно это потом уже осознала. Я не сразу поняла, что книжная страница – это пространство, а не место, которое заполняется картинками. А потом вдруг увидела – так это ведь та же самая комната, тот же самый дом, который нужно наполнять мелкими табуреточками или крупными шкафами, чувствовать, какая там высота, ширина, глубина... Ощутила пустое пространство книжного листа как воздух, которым мы дышим.

Архитектурное образование дает уникальные вещи для артистического человека – ощущение пространства, масштаба, ритма.

Еще студенткой начала сотрудничать с издательствами, рисовать иллюстрации...

– В МАрхИ рисунок очень конструктивный…

– Да, конструктивный. Правда, мне повезло с Сергеем Васильевичем Тихоновым. Это был непревзойденный корифей рисунка. Он ткал воздух с помощью линий. Когда он рисовал, казалось, что он не прикасается к бумаге. Только углубленно размышляет, а на бумаге волшебным образом проявляется эта философия, как на переводной картинке. Смотреть, как он рисует, было счастьем...

В то же время я поняла, что конструктивный рисунок – очень специальный вид рисования, что его недостаточно, нужно как-то совершенствоваться.

И вот на третьем курсе я пришла к Виктору Исаевичу Тауберу, замечательному книжному иллюстратору. У всех детей были его книжки «Беляночка и Розочка», «Кот в сапогах»...

У Виктора Исаевича была школа Юона, где главное – воздух, лепка из света и тени. И конечно, Таубер был фантастически образованным человеком. Великолепно разбирался в классической музыке, у него была огромная библиотека, коллекция репродукций, которую собирал ещё с тридцатых годов. Его компания со времен молодости – поэты Арсений Тарковский, Вилли Левик, Аркадий Штейнберг. Они дружили всю жизнь. Ну и мне чуть-чуть перепало.

– То есть это был одновременно и личностный рост?

– Безусловно. Виктор Исаевич очень на меня повлиял. Мы слушали классическую музыку. Он рассказывал про Ахматову, Чуковского, Маршака, Фаворского, Юдину, Файнберга, с которыми лично общался. Он подсказывал мне, что читать, что смотреть в музеях. Тогда я узнала впервые про самиздат.

Потом всё это двигалось дальше с Евгением Александровичем Ганнушкиным, с которым я познакомилась в 1982 году. Он тоже был меломаном, тоже вместе читали, смотрели, разговаривали. С первого дня он предупредил, что о шрифте, о буквах разговаривать не будем. За чашкой чая – о форме дверной ручки, о собаке Шаляпина... Но я приходила в мастерскую и видела, как лежат кисточки, перышки, карандаши, как он их точит. Он говорил: «Ириша, есть только одна вещь, которая не занимает нисколько времени – дисциплина». Это все действовало фантастически. Я дышала и напитывалась этим воздухом.

Что касается профессиональной работы, я раскладывала на полу огромное количество эскизов. Евгений Александрович вдумчиво смотрел, выбирал маленькую закорючку и участливо говорил: «Сохрани. Ты должна расти из этого». Дальше я уже сама разбиралась.

Он всегда говорил: «Если бы жив был Иван Федорович Рерберг, я бы до сих пор к нему ходил». Вот так и я. До сих пор бы училась.

– Приходите к нам в ВАШГД, теперь его внука поучить, он у нас на третьем курсе.

– Да, Миша Ганнушкин... Хорошо. Я и сама уже собиралась. Но у меня ведь нет жесткой методики, концепции преподавательской. Книжки мои делаются каждый раз по-разному. Одной линии нет. Фабрично-заводские штудии я не могу преподать. Меж тем, я могу заниматься вместе со студентами любимым делом. Я вот уже придумала, как нести свои размышления через бумагу, чтобы они конструировали, анализировали, резали, клеили, вникая в различные стили, фактуры, композиции. Провоцируя их на действие, забывая о страхе. Ведь студенты очень боятся придумывать, пускаются на разные хитрости, уловки... А тут вроде бы и придумывать не нужно, повторяй себе произведение великого маэстро в бумажной технике... То есть двигаться через бумагу, через рукоделие, через глаза. И через уши, если хотите... Бумага ведь шуршит, ломается, скрипит...

– То, что бумага дает тактильно-визуальные ощущения, общеизвестно. Но что она действительно по-разному звучит, шуршит, шелестит – на это мало кто внимания обращает…

Работа с бумагой – большой кайф. В МАрхИ я обожала клеить и резать макеты, делать декупажи, клаузурные задания. И Евгений Александрович очень трепетно относился к бумаге. Однажды выдал мне лист литого торшона, чтобы я сделала композицию. У меня ничего не получилось. Он увидел и закричал: «Забоялась, забоялась! Ой-ой-ой! Бумаги забоялась!». Работа вышла вялой. Страх перед королевской бумагой победил. Но Евгений Александрович очень трепетно относился к моему увлечению и вообще всячески прославлял архитектурное образование, считая его лучшим. Видимо это было связано с тем, что его учитель, Иван Федорович Рерберг, был архитектором по образованию, оформлял лучшие советские академические издания по архитектуре.

Потом, немного позже, мне очень помогал покойный Юрий Курбатов, главный художник журнала «Декоративное искусство». Очень мощный, талантливый мастер. Он учил строить развороты, учил работе с иллюстрациями в журнале, свободе в технологических пределах, лаконизму, непредсказуемым ходам. Я также считаю его своим учителем.

– Когда это было?

В «ДИ»? В 1986-м. Потом был «Ракурс», журнал в журнале. Первый журнал по нонконформистскому искусству, который мы делали с Лешей Тархановым. Тогда я и вырезала из ластика акцидентный шрифт, который так и назвала – «Ракурс».

– Но Курбатов – это же линия Аникста–Троянкера…

– Да, это были две разные линии. Ганнушкин вырос из рисовального, академического направления. А у «Миши с Аркашей», как он их называл, было жесткое, минималистское, баухаузовское проектирование. Классики считали, что надо сохранять рукотворную книгу. А их направление развивало конструктивные фотонаборные шрифты и фактически двигалось к компьютеру.

Но что могу сказать определенно – корешок Ганнушкина я узнаю из тысяч книг на полке, а Аникста – нет.

Теперь я понимаю, что оба направления были очень важны. Надо сохранять свое, уникальное, живое – и двигаться на Запад, к техничной, современной книге.

– У вас какая закваска сильнее?

Конечно, ганнушкинская. В 1987 году на мосховской выставке я выставляла шрифтовую каллиграфическую композицию. Сделала книжку «Сказки дядюшки Римуса» в полностью рисованном оформлении. До сих пор стараюсь писать, рисовать, делать что-то руками.

– Но ваши книги и календари – это же не Ганнушкин. Это ведь компьютер, архитектура, так ведь?

– Да, компьютер. Но я стараюсь идти к живому и теплому в компьютерной графике, вернуться к рукоделию. Вот уже двадцать лет лежит макет книжки-игрушки, пространственно принципиально новый макет. Пока нет ни сил, ни времени им заняться.

– Надо вместе со студентами…

–Как раз через это и надеюсь вернуться к пространственному моделированию уже на новом уровне, поняв многое про книгу.

– Мы говорили про учителей, теперь давайте про тех, кто рядом…

– В начале 90-х я познакомилась с покойным Шурой Белослудцевым. Я делала тогда каллиграфические композиции из своих резиновых штампов, которые вырезала для «Ракурса». Это были и свободные композиции, и строгие шрифтовые... Издательство «ИМА-пресс» выпустило тогда мой календарь с резиновыми принтами. Шура был арт-директором издательства, и я познакомилась с кругом его друзей – Сашей Гельманом, Андреем Логвиным, Юрием Сурковым, Лёшей Веселовским.

Безусловно, все мы тогда дышали общим воздухом. Конечно, смотрели в сторону активного Запада. У нас ведь  в России почти всё вторично. Всё деструктурировано. Дизайнерской среды как таковой нет, да и быть не может. Она пока не нужна этой стране. Мне кажется, она нужна кучке дизайнеров. А остальным – всё равно. Так и вязнем в болоте. Одну ногу вытащим – другая проваливается.

В общем, очень тяжело, особенно с книжками. Поскольку книжки требуют спокойных исторических пластов, нежной, не грубой среды... Книжка вообще мистический продукт. Такой гриб, который вырастает из культурной плесени, из мудрой бумажной природы... Поэтому сколь угодно долго можем охать по поводу голландских книжек, но это недостижимо. Во Франкфурте я не поленилась, прошла все стенды с книжками по искусству... Лучшим был крошечный голландский стенд с томиками, созданными буквально ангелами. Это трудно объяснить. Книга многослойный надкультурный и очень демократический продукт. Она должна быть таинственно свободна.

В России можно быть демиургом на каком-то строго ограниченном, своём поле... Вот каллиграфия, вот календари, фирменный стиль или даже телевизионная студия, если заказчик запуганный, в желудке у дизайнера. Поэтому и существуют Чайка, Сурик, Гурон, Логвин, Эркен Кагаров, Елена Китаева, Юрий Гулитов. Но такие ситуации единичные. Я считаю эту группу, которая сложилась в начале 90-х, своей. Можно еще добавить десяток имен. Но ведь этого очень мало! Возникают новые имена, молодые, но их сразу же заглатывает зубастая пасть рекламного бизнеса. Они начинают зарабатывать деньги, и очень приличные, еще ничего не поняв. Я своего сына просто выгнала учиться в Голландию, поскольку здесь он уже стал здесь зарабатывать большие деньги, еще не получив толком образования.

Мне не хватает дизайнерской гильдии, которая организовывала бы конференции, международные круглые столы. Ведь столько интереснейших проблем... Хочется живого общения, профессионального теплообмена, кровотока. Ну и молодые присматривались бы, тянулись. Ведь не только деньги... Авторитеты, академики дизайна, которые застолбились стихийно, еще при жизни супержурнала «Greatis», на заре российского романтического капитализма, теперь должны «легализоваться». Надо активнее развивать творческие стимулы в профессиональном сообществе, жить в нем, спорить, ругаться, обсуждать выставки, книги, журналы.

Дизайн в России – поле, устланное лепестками роз, а под ними болото. Никому ничего не нужно.  То, что вы делаете, Сергей, кроме вас никто больше в стране не делает. Никто не занимается структурированием русского дизайна…

– Так что вы хотели сказать про голландские книжки?

– Ну, это на уровне высшей йоговской школы. Медитация плюс дыхание. Высшая типографическая школа дыхания. Надкультурный слой. Люди работали сосредоточенно столетиями, планомерно, спокойно. Они долго не стреляли друг в друга. Только и всего. И достигли этой безукоризненной прозрачности, ясности, лаконизма. Билет трамвайный в крошечном городе Утрехте – произведение дизайна. Что тут скажешь? Там тотальный повсеместный дизайн. Что предметный, что графический. Легко, удобно, гармонично. Всех студентов-дизайнеров – в Голландию гнать. Как раньше отправляли русских живописцев на стажировку в Италию, так теперь русских дизайнеров – в Голландию. Без этого образование не засчитывать.

– Страна – Голландия. А город какой любимый?

– Иерусалим! Поначалу мне показалось, что город вывернут наизнанку. Какая-то антиархитектура. Развернутые на тебя амбразуры окон. Пещерный стиль. А потом поняла, какие в этих пещерах таятся сокровища.

Разные евреи привозят свою культуру изо всех частей земного шара. Эфиопские евреи, мароканские, аргентинские, французские, китайкие, русские... Привносят каждый своё, самое сущностное, яркое.

Потом разные религии и религиозные конфессии, в каждой свои слои, традиции, устои. Очень живой город, молодой и древний одновременно.

– А Москва и Питер? Вы ведь теперь живете и работаете между двумя городами

– Москва, безусловно, тоже живой город. Вавилон. Только кочевой, не устоявшийся. Все на чемоданах. То ли он едет, то ли уже приехал. Сегодня набили чем-то эти чемоданы. Завтра выбросили. Потом решили сжечь и кибитки. Потом нашли старые чемоданы, стали их опять набивать, чем ни попадя. И кибиток уродливых понастроили, коврами накрыли покрасивше. И так бесконечно. И это всё так яро, самозабвенно… Глаза болят от уродства.

А в Питере мне хорошо думается, хорошо дышится как художнику, как архитектору. Я отдыхаю глазом в Питере. Все-таки столько роскошной, очень качественной архитектуры успели понастроить всего за двести лет! Так что хожу и глазею на всю эту красоту. Радуюсь и наслаждаюсь.

– Какие шрифты любимые?

– Работаю с тем, что есть. Баскервиль проверенный, Франклин, Официна, Универс, Мета новая, иногда Кэзлон, Дидона… Я бы работала только с Прагматикой, если б в ней было 12 жирностей. Это была бы моя гарнитура.

– Есть ли у вас ощущение исторического рубежа, конца книги?

– Мировой дизайн движется, безусловно, в направлении компьютера, создания параллельного пространства, гигантской виртуальной сказки, проникновении в следующее измерение... Но я думаю, будут другие времена и другие книги. Например, в том же Израиле очень популярны сейчас пластиковые книжки, которые дети купают в ванной. Наверняка будут книжки с сенсорными страницами или просто симулякры – можно фантазировать до бесконечности.

В конце концов, книга появилась вместе с людьми, осознавшими себя по настоящему на горе Синай, и исчезнет, если человек откажется от этого. Для меня книга – самый таинственный объект предметного мира.

Всё равно книжки издаются гигантскими тиражами. Посмотрите, что делается во Франкфурте на книжной ярмарке! Каждый день там демонстрация, плечом к плечу, гигантские толпы. Не видно никакого заката. Мощнейшая индустрия и очень много маленьких стендов с рукотворной книгой, с книгой художника, литографской, шелкографской, офортной, просто рисованной… Книга будет развиваться в разных материалах. Это зависит от фантазии людей, которые будут над этим работать.

Мне, например, интересно одушевлять компьютер. Это вообще не исследованное поле – чуткий нейтринный мир. Он живой. Я его постоянно ощущаю. Он помогает, бурчит, сопротивляется…

– Если оглянуться на творческий путь, про что можно сказать: «Это мое»?

– Прежде всего, календари. Там я себя чувствую себя в гордом одиночестве. Мне там хорошо и не тесно. Сейчас готовлю очередную календарную выставку в Италии. Итальянцы очень хорошо принимают мои работы. Им не надо объяснять, что мои календари – это архитектура. Они не спрашивают, где понедельник, где суббота. В календарях я нашла свою архитектонику. Нашла свои ритмы и свое пространство. В какой-то момент я поняла, что календарь – это горизонтально и вертикально развивающиеся структуры. Горизонтальная ритмически повторяется: понедельник, понедельник, январь, январь, полночь, полночь. В то же время есть вертикаль, модульные членения: день, неделя, месяц, год. И из бесформенной кучи цифр я придумываю и выстраиваю свои архитектоны.

Что же касается книжек, здесь ситуация сложнее, поскольку книжки я делаю с авторами. В книжном дизайне я считаю себя медиумом, отнюдь не демиургом. Все мои книжки – портреты авторов. Так получается. Мистическая история. Часто подписываю дизайн совместно с авторами. Авторским считаю только букварь. Мне кажется, что в нем мне удалось что-то принципиально новое сказать. Но эта был изначально блестящий филологический проект Маши Голованивской.

Журналы, журнальный дизайн – немножко другое. Это – коллективный портрет редакции. Умею до смешного точно определять болезни редакции, глядя на полосы журналов. Как хиромант.

– Что вы считаете главным в своей жизни?

– Невероятное везение во встречах, общении, дружбе с людьми искусства. С людьми, способными мощно выразить свои мысли, чувства, эмоции. Со специалистами высочайшего класса в разных областях культуры. Они учили меня понимать кино, литературу, балет, музыку, фотографию, архитектуру. Это – мой дом, моя среда, мой воздух. Я ощущаю себя частью этого артистического сообщества.

Если бы я была начальником образования, то запретила бы многие предметы в школах, а ввела самый главный – «Общая ритмика». Чтобы учить сразу – поэтике, сольфеджио, каллиграфии... Основам классического танца и основам киномонтажа... Рисунку и хоровому пению... Поскольку всё пропитано всем. Упираясь только в одну область знания, умения, мы рискуем стать ремесленниками, но не артистами. И только быстро бегаем как страусы, но не летаем. А должны чувствовать единый ритм, которым пронизано всё в мире, замечать его, видеть, понимать радость творения, слышания, звучания...

Ну и привносить что-то своё. Быть щедрым…